Буряты-социокультурные практики переходного периода »

Фактор этничности в бизнесе

Постсоветский период характеризуется созданием в РБ рыночной экономики. Важное место в экономическом пространстве стал при этом занимать частный бизнес. При этом целый свод связанных с ним проблем остается недостаточно исследованным. Вне сферы внимания ученых остаются социокультурные особенности слоя предпринимателей, не достаточно исследованными являются экономические ориентации и стратегии предпринимателей, влияние на все вышеперечисленное фактора этничности, играющего немаловажную роль в условиях полиэтничной республики.

Авторы исходят из того, что различные аспекты культуры, одним из которых является и этничность, формируют хозяйственные институты и процессы и определенным образом могут влиять на экономические практики, и согласны с тем, что «хозяйственные процессы всегда имеют некую нередуцируемую ''культурную'' составляющую» [Димаджио, 2004, с.45]. В связи с этим в задачи данной главы входят выделение совокупности латентно существующих в контексте экономической деятельности ценностей традиционной этнической культуры, которые могут оказывать амбивалентное воздействие на реальные экономические практики хозяйствующих субъектов, выяснение роли и значимости этничности в определении форм и содержания экономической (в том числе и коммерческой) деятельности населения. Влияет ли глубоко укорененная в социальной жизни регионального сообщества этничность на экономические практики его членов, не является ли она одним из структурных элементов, оказывающих воздействие на выработку стратегий акторов экономического пространства? Таким образом, здесь будет произведена попытка выявить и установить соотношение и степень взаимовлияния между экономическими практиками населения и этничностью как важным элементом, структурирующим социальное пространство.

Работа также направлена на изучение процесса адаптации бурятского населения к постсоветским экономическим реалиям и освоения им новых форм и методов экономической деятельности. Главный интерес здесь вызывает процесс становления и развития принципиально нового социального слоя предпринимателей и бизнесменов. Несомненно, что этот процесс имеет свои особенности, объясняющиеся этнокультурной спецификой и полиэтничностью республики, и в то же время он вписывается в общероссийский контекст. Основой возникающих социально-экономических связей, отношений и сетей, которые уже постфактум могут определяться в этнических терминах, становится не эксплицитно выражаемая этничность, а реально существующие задолго до момента включения в экономическую деятельность дружеские и/или родственные узы в границах своей этнической группы. Эти сети и их реализация в сфере бизнеса, возможно, могут становиться определяющими для общей картины локальных групп предпринимателей и конституировать модели и стратегии рыночных отношений и взаимодействий. Часто при определении сферы коммерческой и экономической деятельности и стратегий развития бизнеса не менее важным становятся мотивы и причины, обусловливаемые историко-культурными основаниями.

Проблематика, рассматривающаяся в данной главе, локализуется на пограничье собственно социальной антропологии (этнологии) и экономической социологии. Соответственно, здесь необходимо отобрать релевантные для обозначенного выше комплекса исследовательских вопросов термины из понятийного аппарата этих научных направлений. В данном случае задача заключается в следующем: во-первых, сформулировать собственное - операциональное - определение этничности (антропология), и, во-вторых, объяснить, что здесь и далее будет подразумеваться под «фактором этничности» в экономике (социология).

Социально-антропологический подход

Принимая во внимание и в то же время не углубляясь в спор между примордиализмом и конструктивизмом, авторы попытаются дать собственное определение этничности в рамках так называемого «полипарадигмального» подхода, дающего возможность, как минимум, избежать жесткой дихотомии, сложившейся в концептуальном осмыслении феномена этничности. Это позволит не просто избавиться от каких бы то ни было однозначных концептуально-методологических противопоставлений, но и непротиворечиво соединить отдельные элементы «конкурирующих» парадигм.

Базис для подобного подхода был заложен, в первую очередь, в известных работах таких исследователей как Н. Лукман, П. Бергер и П. Бурдье. Действительно, именно в работе Лукмана и Бергера (хотя они и не занимались специально теорией этничности) можно найти основания для преодоления разрыва между двумя конкурирующими парадигмами этнологического знания и связать между собой субъективный и объективный моменты в проявлении феномена этничности. Как отмечает В.С. Малахов, они «выдвинули тезис, согласно которому социальные структуры сами суть продукт человеческой деятельности... /продемонстрировали/ как социальные структуры конструируются. (Субъективные) значения, придаваемые индивидами своему миру, подвергаются институциализации и тем самым превращаются в (объективные) социальные структуры, а социальные структуры, в свою очередь, становятся частью используемых индивидами систем значений и тем самым ограничивают свободу действий индивидов» [Малахов, 2005, с.227].

В этом же ключе следует рассматривать и концепции габитуса и социального пространства П. Бурдье. «Категории перцепции социального мира, - пишет он, - являются в основном продуктом инкорпорации объективных структур социального пространства. Вследствие этого, они склоняют агентов брать социальный мир, скорее, таким, каков он есть, принимать его как само собой разумеющийся /.../ принципы, структурирующие... видение мира коренятся в объективных структурах социального мира» [Бурдье, 2005, с.22-23]. Ядром феномена этничности, в соответствии с теоретическими построениями Бурдье, можно считать процесс «габитусолизации», который можно интерпретировать как особого рода этническую социализацию личности. Это механизм опривычивания, врастания в определенную социокультурную среду и усвоения ее мировоззренческой парадигмы или, пользуясь тезариусом самого ученого, - инкорпорации этничности в социальное пространство. По словам Б.И. Винера, «теория Бурдье позволяет ответить на два вопроса: почему человечество организовано в этнические общности и почему продолжают существовать этнические различия в современном мире? Ответ может быть следующим: наши габитусы направляют наши мотивации и поведение согласно выработанным в течение тысячелетий предрасположенностям. Таким образом, этничность существует как своего рода передаваемая от поколения к поколению привычка, от которой мы не в состоянии отказаться, но в которую мы можем вносить модификации» [Винер, 1998, c.20].

Не менее значимой для понимания этничности в контексте данного исследования является одна из центральных идей Ф. Барта, заключающаяся в том, что этничность представляет собой способ культурной дифференциации социального пространства. Такая постановка вопроса вплотную подводит исследователя к проблеме границ этнических групп. Предопределены ли они независимым от человека образом - фактом рождения, процессом социализации, внешними культурными влияниями или в той или иной мере зависят от субъективных факторов? Барт считал границу главным критерием этнической группы. Единственный реальный способ определения этнической группы - это исследование тех границ, которыми она сама себя очерчивает, отвлекаясь от культурного содержания, находящегося в этих границах: «Культурные черты, которые обозначают эту границу, могут меняться; культурные характеристики членов этнических групп так же подвержены трансформации. Организационные формы группы - и те могут изменяться. И только факт постоянной дихотомии между членами группы и внешними позволяет нам определить этническую общину и исследовать изменения культурных форм и содержаний» [цит. по: Лурье, 1997, c.186]. Если иметь в виду огромную значимость наблюдающегося в современном социуме процесса культурной гомогенизации (глобализация), тогда данная идея Барта будет означать то, что исследователю-антропологу следует уделять особое внимание не столько культурной специфике той или иной этнической группы (эта специфика в развитом урбанизированном обществе имеет тенденцию к растворению в современной «массовой культуре»), сколько тем пограничным маркерам, с помощью которых группа самоконституируется, дистанцируясь от «внешнего» сообщества.

Итак, одним из важных вопросов для терминологического определения этничности является вопрос о производстве/конструировании этнодифференцирующих маркеров. Здесь вполне уместным выглядит обращение к творческому наследию тех ученых, которых традиционно причисляют к лагерю примордиализма. Ведь именно они с особым вниманием и интересом относились к изучению культурного содержания этничности, впадая, правда, при этом в «грех» эссенциализма: им свойственно было наделять этническую культуру некими врожденными характеристиками, неподдающимися никаким новациям. Одним из следствий этого стало то, что примордиалисты, как правило, игнорируют значимость внутри- и межгрупповых взаимодействий в деле конституирования группы как некой социокультурной целостности. Действительно, уж если этничность дана каждому индивиду и группе в целом изначально, доопытно, даже врожденно, а, следовательно, существует она независимо от социума и тех изменений, которые в нем происходят, то зачем ее каждый раз воспроизводить в рамках социальных взаимодействий, неважно, со «своими» или «другими»?

Тем не менее, как представляется, в логике рассуждений примордиалистов, с их интенцией даже и к генетико-биологическим объяснениям этничности, несомненно, скрывается зерно истины. К примеру, один из самых ярких (кто-то предпочтет сказать одиозных) представителей примордиального подхода - П. ван ден Берге - объясняя феномен этничности, всегда подчеркивал ее «семейственный», «родственный» характер [Смит, 2004, с.271-272]. Как отмечает Э. Смит, согласно Ван ден Берге, «этническая принадлежность "обладает тенденцией к приписыванию общего происхождения, как правило, наследственного и часто эндогамного". Поэтому она основывается исключительно на родстве и родственном отборе. Именно культурные открытия родства по прямой линии и родовой экзогамии позволили "продлить эту основополагающую модель социальной организации на значительно большие общества"» [там же, с.272]. Таким образом, «этнические чувства следует понимать как расширенную и утонченную форму родственного отбора» [там же]. В культурной версии примордиализма, ярким представителем которой является К. Гирц, особое значение придается «культурным данностям» - «примордиальным узам, которые опираются на язык, традицию, расу, религии...» [Смит, 2004, с.279]. При этом Гирц, вслед за ван ден Берге, опять таки придает особую значимость родству: «Примордиальной привязанностью считается та, которая проистекает из данностей... социального бытия: преимущественно непосредственной близости и родства...» [цит. по: там же, с.280].

Следует подчеркнуть, что оба классика, рассматривая родство в качестве важнейшего элемента, связывающего группу в единое целое, вполне отдавали себе отчет в том, что на уровне социальных практик оно все же имеет относительный онтологический статус и, конечно, совсем не обязательно является реальным социобиологическим фактом. Гирц обращает внимание на «искусственность» культурных данностей1. Ван ден Берге упоминает о «фиктивности родства» и о роли коллективного мифотворчества в деле его социальной легитимации2. Действительно, ведь если спуститься с теоретических высот осмысления этничности и обратиться к имеющейся эмпирике, то обнаружится, что в подавляющем большинстве случаев для отдельного индивида его этническая идентичность определяется, как правило, через ближний круг его родственников. Более того, многие исследователи, обнаруживая значимость «родства» в повседневных практиках людей не желают или боятся связывать его с феноменом этничности.

Однако нельзя не признать того факта, что для многих этнических групп «родство» является социально значимым регулятором и экзистенциональной нормой. В этом смысле его (родство) можно интерпретировать как тот самый пограничный маркер, с помощью которого группа выделяет себя из окружающего социального пространства, причем делает это она совсем не обязательно и не только посредством процесса самоидентификации и сознательной рефлексии, но и через реальные социальные интеракции. Такой сценарий конструирования этничности тем больше вероятен и актуален, чем больше группа находится в пространстве традиционализма. Тем не менее, для отдельных этнических групп при определенных условиях значимость «родства» может сохраняться и/или актуализироваться и в современном обществе. В частности, в случае с бурятами многие специалисты согласны с тем, что у них «генеалогическое сознание, хотя и подвергалось различным трансформациям, обусловленным изменениями витальности и социальной структуры под влиянием социально-исторических условий, до сих пор не утрачивает своей значимости в качестве особой формы исторической памяти, а именно генеалогической, родовой памяти, опирающейся теперь не столько на естественное родство, сколько на мифологический материал (курсив, здесь и далее, мой - П.В.)» [Бурятская этничность..., 2006, с.195]. Естественно, «родство» - далеко не единственный возможный маркер этничности. Как правило, в социальной реальности исследователь имеет дело с самым разнообразным набором идентификатов, причудливое сочетание которых и вычленяет ту или иную группу из социального пространства.

Итак, можно отчасти соглашаться с правотой «примордиального» по своему содержанию тезиса, заключающегося в том, что этничность - это «результат эволюционного развития расширенных кровнородственных групп, в процессе которого связи родства постепенно размывались и становились большей частью уже фиктивными» (П. Ван ден Берге), делая при этом поправку на то, что «связи родства» становятся (являются) фиктивными в биологическом смысле слова, но не в социальном. Действительно, конкретный индивид, как правило, конструирует границы «своей» этнической общности, опираясь на принцип «кровного происхождения», который может проявляться не только прямо, но и в опосредованном виде - через определенные элементы (маркеры, коды) традиционной культуры (скажем, через осознание своего генеалогического родства). Иными словами, на микроуровне социальные акторы конструируют этносоциальную реальность в примордиальных категориях.

Одним из центральных понятий при изучении этничности является также концепт «идентичность». Несмотря на все более усиливающуюся критику этого термина [см., например, Брубейкер, Купер, 2002], подавляющее большинство специалистов продолжают связывать этничность в первую очередь с самоосознанием индивидом/группой своей «особости» и возникновением на этой основе оппозиции «мы» - «они». Действительно, как отмечает С.В. Лурье, «термин "этничность" употребляется тогда, когда речь заходит о настойчивой и отчетливой самоидентификации, основанной на этнической принадлежности. В этом случае под этничностью понимают, во-первых, "групповую идентичность, т.е. организацию множества людей в определенную группу" и, во-вторых, "солидарность и принятие индивидуального членства в такой группе"» [Лурье, 1994, с.27]. Признание идентичности в качестве главного конституирующего элемента этничности свойственно и примордиалистам, и конструктивистам. Так, З.В. Сикевич пишет, что этничность - это «особое константное, хотя и различное по интенсивности, переживание групповой идентичности и солидарности, формирующееся первоначально на основе биогенетического и биосоциального единства и проявляющееся в форме сравнения "нас" с "не-нами" в ходе межгруппового взаимодействия в этносоциальном пространстве» [Сикевич, 1999]. В свою очередь, В.М. Воронков определяет этничность следующим образом: «Этничность, в нашем представлении, есть процесс формирования групповой идентичности, возникшей в результате приписывания себе и другим определенных черт. Она является типичным конструктом, ее нельзя характеризовать "вещественными" культурными признаками» [Воронков, 2000, с.43]. Как видно, по-разному определяя источник этнической идентичности, оба автора солидарны в том, что именно она позволяет исследователю выделять и наблюдать в социальном пространстве этническую группу. При этом феноменологический конструктивизм, если говорить о нем чуть подробнее, придает акту самоидентификации ярко выраженный рационалистический, интеллектуалистский характер. Как отмечает по этому поводу В.С. Малахов, «в феноменологическом плане проблема этничности - это проблема значений этнической идентичности для индивидов. Главное здесь: что означает для человека его этническая принадлежность и в каких формах она определяет (если определяет) его поведение?» [Малахов, 2005, с.224.]. Таким образом, сторонники феноменологической традиции склонны абсолютизировать когнитивность этничности, что, как правило, приводит их, как минимум, к преуменьшению значимости разнообразных практик, которые могут носить нерефлексивный характер, но также определяют процесс конструирования общности.

Как представляется, сводить феномен этничности лишь к моменту осознания своей идентичности и к процессу самоидентификации было бы весьма опрометчивым упрощением. Несомненно, этничность проявляет себя еще и в практиках, что собственно и не ставится под сомнение феноменологами. Действительно, по их мнению, этническая идентичность вполне может способствовать «формированию рамок для коллективных действий... Возможны ситуации, когда у человека этническая идентичность становится особенно актуальной, и тогда его социальные действия во многом определяются именно ею» [Воронков, 2000, с.43]. Но для того, чтобы это произошло, актор неминуемо должен пройти стадию четкого осознания своей этнической «принадлежности». Иными словами, феноменологи отрицают возможность «этнического действия» вне связи с актом «этнической самоидентификации». Более того, большинству из них свойственно отождествление процесса самоидентификации и процесса конструирования социальных общностей. Группа конструируется, воображается и, в итоге, может существовать именно и только тогда, когда индивид осознанно соотносит себя с нею - вне рефлексии она не существует. Это правдоподобное и хорошо аргументированное наблюдение заставляет, в частности, примордиалистов, стремящихся доказать несомненный онтологический статус этничности, прибегать к метафоре «дремлющей этничности», которая время от времени «просыпается», а затем вновь «засыпает». Феноменологи, напротив, интерпретируют этничность как конструкт в полном смысле этого слова - зачастую она описывается как нечто не существующее вовсе, фантом, мираж, осложняющий повседневную жизнь людей в связи с преимущественно дискриминационным характером ее проявлений. Поэтому, рассматривая этничность в социальных взаимодействиях («актуализацию», «мобилизацию»), они склонны наделять ее в большей или меньшей степени спекулятивными характеристиками.

Бесспорно, этничность - это социальный конструкт, однако конструкт, инкорпорированный в социальную систему и представляющий собой некую стабильную, устойчивую и, зачастую, латентную структуру. Она не «изобретается» каждый раз заново под воздействием ситуативных факторов, а довольно четко локализуется в социальном пространственно-временном континууме. К примеру, в случае с бурятами в качестве подобной структуры можно рассматривать родо-земляческие связи и строящуюся на их основе идентичность. Действительно, «для бурят родо-земляческая принадлежность является весьма значимой категорией социального отношения», родство и землячество у современных бурят выступает «не столько в качестве специфического способа идентификации, сколько в большей степени как особая форма социального взаимодействия» [Бурятская этничность..., 2006, с.195]. В определенных обстоятельствах индивид начинает воспринимать социальную реальность сквозь призму этого (готового, имеющегося в наличии!) этномаркированного конструкта и вступать в социальную коммуникацию ничуть не рефлексируя по этому поводу. Иными словами, этничность может выступать скорее в роли своего рода социально обусловленного/приобретенного рефлекса, нежели как четко осознанная идентификационная стратегия индивида (что не отрицает возможности в определенных обстоятельствах выступать ему в качестве активного конструктора). Правомерность такого подхода к пониманию этничности можно обосновать, апеллируя к П. Бурдье. «Напомнить, что восприятие социального мира содержит конструктивный акт - размышлял он, - отнюдь не значит принять интеллектуалистскую теорию познания. Главное в опыте социального мира и в работе по его конструированию то, что он предполагает обращение к практике ниже уровня эксплицитного представления и вербализованных выражений» [Бурдье, 2005, с.22]. Говоря о «недетерминированности и размытости» объектов социального мира, намекая тем самым на ситуативность и изменчивость их содержания и границ, Бурдье отмечает «практический, дорефлексивный и имплицитный характер схем восприятия и оценивания, применяемых к этим объектам...» [Бурдье, 2005, с.23].

Резюмируя все вышесказанное, можно сказать, что этничность - это объективно существующая социальная структура, в рамках которой, с одной стороны, люди могут ситуативно объединяться в определенные коалиции и выделять себя из окружающего социального пространства на основе конвенционально оформленных разделительных маркеров, и которая, с другой стороны, может оказывать определенное воздействие на характер интеракций между индивидами как на внутри-, так и на межгрупповом уровне. Ее наличие в сознании всех людей, т.е. ее интерсубъективность, позволяет утверждать о том, что этничность, как минимум, может иметь некие формы автономного существования, т.е. она может носить свойства объективности и может быть описана в соответствующих категориях.

Экономико-социологический подход

Прежде чем определиться с тем, что будет подразумеваться под «этничностью в экономике (бизнесе)», придется обратиться к некоторым ключевым понятиям, используемым для анализа экономической деятельности людей. Одним из таковых является понятие экономической целесообразности или рациональности. Со времен Адама Смита в западной научной традиции принято исходить из того, что индивид, рассматриваемый как хозяйствующий субъект, обладает и пользуется определенной логикой действий, наиболее полно отображающейся в понятии «Homo economikus». В рамках этой модели человек выглядит эгоистичным, изолированным от других людей, сверхрациональным и сверхинформированным существом, действующим как автомат, стремящийся максимизировать свою экономическую выгоду. Этот идеальный тип, предложенный классической социологией в качестве одной из центральных аналитических категорий, обладает, по меньшей мере, двумя недостатками: во-первых, он несет на себе неизгладимую печать западной рационалистической культуры, в полной мере являясь продуктом ее самоосмысления (как отмечает П. Димаджио, «классическая экономическая теория, - которая во многом является продуктом творчества британцев, - превратила опыт Великобритании в нечто, весьма напоминающее идею капитализма в духе Платона» [Димаджио, 2004, с.48-49]), и, во-вторых, несмотря на это, распространяется на анализ экономических практик в любой точке социального пространственно-временного континуума, игнорируя при этом локальную культурно-историческую специфику и отрицая возможность иных стратегий рационализации экономического действия. Линейность и однозначность такого способа анализа очень привлекательна, поскольку позволяет упростить аналитическую модель и непротиворечиво объяснить все многообразие экономических практик в рамках единой концепции.

В то же время «...принятие значимости исторического и культурного контекста неумолимо подталкивает нас к признанию не одного, а целого множества способов рациональности» [Радаев, 2000, с.78]3. В таком случае проблема рационализации экономического действия перемещается из сферы собственно экономики в социокультурную сферу, где исследователю необходимо исходить из того, что категории экономического действия, а, следовательно, и сами эти действия культурно обусловлены и социально сконструированы. И тогда можно утверждать, что культура может влиять на экономическое поведение, оказывая воздействие на то, как акторы определяют свои интересы, а «...идея рационального выбора по сути своей является идеей культуры, сколь бы неартикулированной она не была; тем не менее, это именно культура, ошибочно названная природой» [Димаджио, 2004, с.47-48].

В этом контексте более взвешенной представляется позиция, выраженная, в частности, на страницах журнала «Экономическая социология»: «Человек в экономической социологии способен становиться актором и поступать вопреки обстоятельствам, переключаться с одной логики действия на другую, проявляя одновременно волю и гибкость. ..."наш" человек не висит в безвоздушном пространстве. Он включен в сплетение формальных и неформальных сетей, входит в качестве начальника или подчиненного в разные организации, действует в составе социальных групп, принадлежит к локальным и национальным общностям» [Экономическая социология]. Солидаризируясь с изложенной точкой зрения, здесь и далее авторы будут исходить из того, что способов рационализации и оптимизации экономического поведения может быть множество, и определяться они могут не только собственно экономическими мотивами. Вслед за Радаевым, можно считать, что «...интенсивность действия каждого типа (мотивов) не может измеряться только степенью его рациональности, и в каждом случае следует использовать относительно самостоятельные шкалы. /.../ Предполагается наличие неограниченного числа ценностных шкал, которые тесными узами связаны с конкретным социокультурным контекстом» [Радаев, 2000, с.75, 77]. Можно предполагать, что одним из способов рационализации окказиально может становиться и этничность, выступая как одна из возможных стратегий экономического поведения.

Сделав это существенное замечание, можно, наконец, перейти к определению того, что же собственно подразумевается под «этничностью в экономике».

Исследовательское направление, ставящее во главу угла изучение этничности в экономике, активно развивалось в западной социологии с середины прошлого века, а с недавних пор получило развитие и в российской науке. В рамках западной научной традиции это направление обычно принято называть как исследования «этнической экономики». Под нею понимается довольно узко локализованный комплекс социально-экономических явлений и исследовательских проблем, связанных с их осмыслением. Внимание ученых в данном случае привлекает, главным образом, экономика мигрантских сообществ. Центральным вопросом при этом является следующий: влияет ли этничность мигрантов на их экономические стратегии, можно ли рассматривать этничность в качестве базиса для создания особого рода социального ресурса, позволяющего на равных конкурировать с экономическими акторами принимающего сообщества и если да, то каким именно образом используется «этнический ресурс» в хозяйственной деятельности мигрантов? Появившиеся в последнее десятилетие в России исследования на эту тематику в целом продолжают данную традицию, развивая ее в частности за счет того, что под вопрос ставится сама правомерность и эвристичность использования таких аналитических категорий, как «этническая экономика» и «этнические ресурсы».

Классическим определением этнической экономики можно считать определение, сформулированное Лайтом и Карагеоргисом: «Экономика является этнической, если в ней участвуют представители одной этнической группы (co-ethnics)» [цит. по: Бредникова, Паченков, 2000, СС.47-53]. Действительно, многие специалисты согласны с тем, что «..."этничность этнического бизнеса" может быть не более чем совокупностью связей и регулярных моделей взаимодействия между людьми, имеющими общее национальное происхождение» [Уолдингер, Олдрич, Уорд, 2004, с.351]. Предполагается, что люди имеют возможность объединиться на основе общей (разделённой) этничности и организовать совместный бизнес. Также предполагается, что они доверяют друг другу лишь потому, что принадлежат к общей этнической группе. Доверие, основанное на разделенной этнической идентичности, позволяет сформировать особого рода социальные (экономические) сети, сокращает возможные трансакционные издержки, связанные с недоверием. Собственно, в этом и заключается функция «этнического ресурса», представляющего собой «социальные структуры, посредством которых члены одной этнической группы связаны друг с другом, и способы их использования. Эти социальные структуры состоят из... сетей родства и дружбы, вокруг которых выстроены этнические сообщества» [там же]. Таким образом, использование «этнических» ресурсов экономическими акторами во многом определяет их экономические стратегии. Этот феномен и принято называть «этнической экономикой».

Часть российских социологов, следуя сложившейся традиции, при изучении мигрантских сообществ исходят из этого же определения с той существенной оговоркой, что они ставят под сомнение существование этничности как таковой, а, следовательно, и сообществ, объединенных этничностью и уж тем более наличия в социальной реальности этнических экономик. Проведенные ими исследования позволяют утверждать, что «даже в тех случаях, когда существует осознание группы как "своих", это осознание скорее родственное, земляческое, религиозное и только в последнюю очередь этническое. Чаще всего, "этнический" характер приписывается им со стороны - из той социальной среды, в которой они оказались» [Абашин, 2000; с.16]. Основным результатом становится признание того факта, что «...сами... участники сетей либо не рассматривают мир в этнических категориях, либо этничность не играет никакой роли в (их экономических - П.В.) стратегиях. Экономические сети строятся не по этническому признаку, а скорее по рыночным критериям - максимизация прибыли при определенном ограничении риска (уровень доверия, возможность контроля). Моральность экономики ограничена тем, что в определенных границах некоторые преимущества имеют родственники и земляки, однако вовсе не представители собственной этнической группы» [Воронков, 2000, с.46]. В итоге, понятие «этническая экономика» рассматривается как надуманная и излишняя теоретическая конструкция, а экономические практики мигрантов могут быть описаны и объяснены в контексте общих социально-экономических процессов без привлечения этничности: «Достаточно снять с исследователя "этнические очки" и станет ясно, что подавляющее большинство изучаемых нами процессов вполне могут быть объяснены без привлечения категории этничности» [там же, с.47].

Этничность в бизнес-стратегиях бурятских предпринимателей

Имея в виду этносоциальные особенности российского общества, следует признать, что ориентация ученых на изучение только мигрантских сообществ значительно редуцирует исследовательское поле, в рамках которого можно было бы изучать данные феномены. Эти особенности обусловливаются «укорененностью» этничности в российском государственно-правовом пространстве и массовом сознании населения. Экономическая активность (в том числе, и развитие бизнеса) разворачивается в социальной среде отнюдь не безразличной к системе этнической категоризации, и в этом смысле сконструированная и предписанная государственными практиками и сознанием населения принадлежность к «титульным нациям» уже сама по себе может превращаться в особый социально-экономический ресурс как в прагматическом, так и в символическом смыслах. Кроме того, если понимать этничность как не только (публично) манифестируемую индивидом идентичность и обусловленную ею лояльность, но и как особый способ социальных связей, для которого характерна концентрация взаимодействий внутри определенной группы, которая, в свою очередь, эксплицитно может интерпретироваться как, к примеру, территориально-родственное образование, а имплицитно являться частью иерархизированной структуры более широкого этнического образования, тогда при рассмотрении экономических практик населения вполне можно говорить если уж не об «этнической экономике», то, во всяком случае, о факторе этничности в экономике.

Действие этого фактора достаточно четко видно, например, в материалах Ю.Б. Рандалова, который отмечает, что буряты чаще представителей других этнических групп прибегают к помощи родственников при открытии бизнеса: «Оказалось, что в крупном бизнесе у трети предпринимателей-бурят это были родственники и друзья. У других групп предпринимателей этот источник характеризуется значительно меньшими показателями» [Рандалов, 2004, с.572]. В контексте данного исследования довольно симптоматично, что сам ученый объясняет это «живучестью у бурят компонентов традиционной социальной организации - семейно-родственных отношений» [там же], что может служить подтверждением того, что повышенная активность социальных взаимодействий в пределах конкретного «территориально-родственного локала» рассматривается как этнически специфическая модель поведения для бурят.

Исследователи также отмечают, что «в бизнес-среде включенность в родоземляческие отношения - одна из предпринимательских стратегий. Нередко земляческие сети используются руководителями коммерческих структур для минимизации рисков» [Бурятская этничность..., 2006, с.201]. Действительно, по крайней мере в 90-е гг. прошлого века среди бизнесменов была достаточно распространена практика привлечения в топ-менеджмент компаний не квалифицированных профессионалов, а родственников, предпочтение которым, несмотря на их некомпетентность, отдавалось в связи с их лояльностью к руководству: «То есть раньше, в 90-е гг., кому можно было доверять? Даже если суперпрофессионал пришел, кто за ним стоит? Может за ним конкурент стоит? Он тебя изнутри незаметно разложит и сдаст» [бизнесмен, бурят, 33 года]. В данном случае прослеживается та же самая логика, что и у мигрантских сообществ, в которых найм близких родственников объясняется тем, что «характеристики родственников (в отличие от характеристик посторонних) хорошо известны, их поведение, если и не всегда надежно, то по крайней мере предсказуемо» [Уолдингер, Олдрич, Уорд, 2004, с.354].

Кроме того, этничность лежит в основе создания родоземляческих бизнес-альянсов, посредством которых «повышается безопасность бизнеса вследствие инверсии внешних рисков в разряд внутренних, ибо таким образом элиминируется конкуренция, а основным становится выработка корректной политики распределения ресурсов и прибыли, ответственности и власти. ...коммерческие структуры, независимо от размера бизнеса, достаточно интенсивно стараются использовать родо-земляческие связи как определенный бизнес-ресурс, как каналы протекционизма» [Бурятская этничность..., 2006, с.201-202]. С точки зрения экономического подхода, это можно объяснить тем, что экономические процессы (в первую очередь, конкуренция) способствуют формированию в бизнес-среде плотных сетей культурно подобных акторов, поскольку именно это подобие обеспечивает оптимальное утверждение доверия в экономических трансакциях, превращаясь в дополнительное конкурентное преимущество.

«Этнические» особенности бизнеса в Бурятии заметны и в количественных характеристиках: «Из общего состава собственников и руководителей закрытых АО 62% являются бурятами, из открытых АО - 40% бурят, из собственников и руководителей товариществ с ограниченной ответственностью - 47% бурят. Лица бурятской национальности составляют 52% руководителей индивидуальных частных предприятий, а численность бурят в общем составе владельцев крестьянских фермерских хозяйств достигает 71%» [Рандалов, 2004, с.569]. Подобная картина вполне коррелирует с повседневным знанием самих представителей бизнеса, в подтверждение чего можно привести следующие слова: «Ты когда-нибудь видел бурята, работающего на заводе? По-моему это очень редко встречается... Все же любят управлять, пальцы гнуть. Особенности вот такие этноса (усмехается)... В нашем бурятском бизнесе (в бизнесе республики Бурятии) изначально как бы русских меньше в менеджменте. Почему-то... Несмотря на соотношение между бурятами и русскими примерно один к трем. Тем не менее, ты видел когда-нибудь бурята, который на заводе работает, деталь точит? Заходишь в «название предприятия-автомастерской», где все механики кто там? Там русские все сплошь...» [бизнесмен, бурят, 33 года]. Повышенная концентрация бурят в бизнесе и менеджменте объясняется самими предпринимателями следующим образом: «Если среди бурятской нации клановость, семейственность она является некой ценностью, причем обязанностью даже - ты, там, должен знать столько-то поколений своих предков, чтить их, уважать, то понятно, что ты и бизнес будешь так выстраивать» [бизнесмен, бурят, 42 года].

Замеченные особенности этно-социальной структуры бизнеса в Бурятии служат иллюстрацией, подтверждающей следующий вывод: «...то, что члены той или иной социальной категории предпочитают определенные рабочие места, отражает статистическую вероятность того, что они их получат» [Димаджио, 2004, с.53]; в более общем плане это означает, что культурно смоделированные предпочтения отражают структурные ограничения. Кроме того, такое знание самих агентов социальных коммуникаций относительно роли и места этничности в пространстве экономики ведет в частности к достаточно жесткой сегментации бизнеса и бизнес-сообщества в Бурятии по этническому признаку, когда определенные экономические акторы соотносятся с определенной этнической группой, каждый игрок экономического пространства этнически маркируется, а сам бизнес, таким образом, приобретает ярко выраженное «этническое лицо» (типичные слова, иллюстрирующие данное утверждение: «Есть бурятские фирмы, есть русские, есть еврейские, армянские, азербайджанские. Конечно, есть» [менеджер, бурят, 36 лет]).

Если в межкорпоративных взаимодействиях и практиках влияние фактора этничности установить и доказать достаточно сложно (во всяком случае, автору так и не удалось напрямую зафиксировать здесь действие этого фактора) - что может свидетельствовать либо о неактуальности этничности, либо, скорее, о более завуалированном характере бизнес-альянсов, построенных на ее основе (говоря о наличии таких альянсов, мы апеллируем к работам других исследователей, см., Бурятская этничность..., 2006, с.201-202), - то во внутрикорпоративной политике фирм этот фактор гораздо более заметен и значим. Отчетливее всего он проявляется в кадровой политике компаний. Для иллюстрации этого можно привести следующие слова: «Вот я тебе так скажу: если директор магазина русский, то 90% персонала будет русские; если директор магазина бурят, то 70-80% персонала - буряты» [бизнесмен, бурят, 35 лет]. Подбор персонала фирм по этническому критерию чаще всего объясняется этнокультурным фактором: «Конечно, проще тебе нанять человека со своей культурой, просто ты его лучше знаешь, его культуру... проще тебе общаться, когда ты общаешься в рамках одной культуры. Только из-за этого» [менеджер, бурят, 36 лет]. Однако за этим стоит вполне прагматичный смысл: предполагаемое культурное подобие нанимаемых сотрудников позволяет руководству фирмы установить ненавязчивый и эффективный контроль за их производственной деятельностью:

 «...вот допустим магазин «название», у нее [директора - П.В.] четко - все буряты. Все буряты - до последнего, до грузчика... Почему? Потому что, ну, она из деревни сама, у них там все повязано. Я бы это объяснил одной простой вещью - кому с кем общаться легче, тот с тем и общается. Она всю жизнь проработала с бурятами. Ну, там, в деревне работала, здесь когда работала; все время старалась своих родственников подтянуть. У нее поэтому весь коллектив был буряты. Но это не мешало быть магазином, в котором были самые минимальные потери. Недостача, порча и все такое. За счет чего она этого добивалась? Она просто их строила, она им говорила «если ты так не сделаешь, то я завтра твоему папе позвоню...» и п*****! А в других магазинах постоянно возникали сложности...

 И: Связанные с утратой ресурсов?

 Р: Да-да-да. И потом не догонишь, понимаешь? Люди приходили со стороны, абсолютно левые. Вот он пришел, сделал недостачу и завтра ушел и хрен ты потом чё догонишь... А надо же как-то эти деньги вернуть. И когда ты знаешь, вот пришел к тебе работник, и ты знаешь, кто у него мама, кто папа, тогда все нормально...» [бизнесмен, бурят, 47 лет].

Сами бизнесмены вполне отчетливо осознают свою мотивацию к набору в компанию коэтников: в этом случае «можно примерно понимать и определенным образом доверительные отношения выстраивать. То есть, это первое, решается вопрос доверия, второе, вопрос понимания. Ну, каким-то образом можно его прогнозировать - что он будет делать, как себя вести. Понятно, что с точки зрения управленца это облегчает, с одной стороны, ситуацию» [бизнесмен, бурят, 42 года]. Таким образом, можно предполагать, что в фирмах коэтников этничность обеспечивает общую почву, на которой обсуждаются правила работы. Социальные структуры, на основе которых организованы такие фирмы, позволяют стабилизировать отношения занятости; последние также наполняются смыслом, связанным с более понятными ожиданиями акторов относительно друг друга. Вследствие этого «авторитет может опираться на личную и этническую лояльность, а не на жесткую дисциплину, давление и методы прямого контроля» [Уолдингер, Олдрич, Уорд, 2004, с.355].

Этническая специфика кадровой политики может проявляться не только при наборе рядовых сотрудников, но и в случае с топ-менеджментом; приведем цитату из интервью [бизнесмен, бурят, 33 года]:

 И: То есть ты хочешь сказать, что ключевые должности в «название фирмы» концентрировались в родственном круге?

 Р: Ну это же как бы этническая особенность нашего бизнеса.

 И: Как это понять - этническая особенность?

 Р: Этническая особенность состоит в том, что на руководящую должность назначаются не по профессиональному признаку, а по родственному...

 И: Получается, что на самом верху экономическая целесообразность отходила на второй план в угоду родственности, так?

 Р: Ты имеешь в виду, как совмещается политика экономической целесообразности с родственными отношениями? Так, что никому на хрен не нужна твоя компетентность, нужна твоя лояльность и все...

 И: В чем тут специфика-то этническая?

 Р: Ну, как делается у бурят? Фишка заключается именно в том, что... человеку, который входит в топ-менеджмент, доверяются большие деньги. А кому можно доверить большие деньги? Либо профессионалу, либо родственнику. В нашем случае - в бурятском - выбирается родственник. Вот и все... Обязательно человек должен быть либо родственником, либо, минимум, его должен кто-то посоветовать. То есть, доверие у нас строится не на профессионализме, а на чем-то другом... На тех же родственных связях.

Приведенный материал свидетельствует: сами носители культуры интерпретируют этничность отнюдь не как лояльность ко всей этнической группе в целом и не столько как групповую идентичность (буряты), а как особую модель социального поведения, как установку на выстраивание социальных связей в пределах отдельного (этнически маркированного) линеджа; то есть в данном случае этничность проявляет себя как норма, которая предписывает выстраивать социальную коммуникацию преимущественно по линии родства. Эта логика прослеживается даже и в тех случаях, когда работодатель уже и не заинтересован в подборе сотрудников по этническому принципу: «Каждый тянет к себе тех, кто ему там родня, друзья. Но это в определенный момент имеет место, до тех пор, пока, скажем так, компания управляема. А как только она становится неуправляема - когда ты уже просто не можешь найти среди своих родственников квалифицированного товароведа, ну нет у тебя их и все! - тут ты уже шибко на национальность не смотришь» [менеджер, бурят, 36 лет] - при этом у респондента заметно имплицитное присутствие некоторого дискомфорта, обусловленного необходимостью отказываться от привычной нормы повседневного поведения. Итак, анализ интервью доказывает, что категория «родственник» в рассказах респондентов тесно взаимоувязана с категорией «национальность».

Словом, можно утверждать, что этнокультурный фактор, несомненно, присутствует в бизнес-практиках, одновременно дополняя экономическую логику и бросая ей вызов. Согласно подходу с позиций культуры, культурное подобие (ценностей, символов, сценариев и моделей социального поведения) вызывает доверие, ведет к взаимодействию и отношениям, укрепляющим доверие, что, в свою очередь, позволяет ослабить (а, скорее, думать, что это ослабляет) правила регулирования обмена и одновременно поддерживать (а, скорее, думать, что это поддерживает) эффективный контроль над хозяйственными процессами. В то же время нет оснований рассматривать этничность как фундаментальную основу, на которой выстраиваются экономические стратегии предпринимателей. Естественно, логика бизнеса - максимизация прибыли - не может не ограничивать действия данного фактора.

В условиях усиливающейся конкуренции и роста масштабов бизнеса компании становятся все более заинтересованы в привлечении профессиональных кадров, а бизнес-альянсы на основе этничности теряют свою эффективность и привлекательность при выходе на межрегиональный рынок. Как отмечается И.Э. Елаевой, «крупные фирмы...не практикуют широко земляческие альянсы, поскольку ориентированы на установление партнерских отношений за пределами региона... Экономическая же деятельность и приоритетные бизнес-стратегии основываются на принципах рыночной целесообразности» [Бурятская этничность..., 2006, с.201-202]. Тенденция к переходу от этнически обусловленных моделей поведения к рыночно ориентированным стратегиям действия очень четко видна в материалах интервью, и она тем больше, чем успешнее и масштабнее бизнес:

 И: Можно сказать, что логика рационального экономического поведения переборет этнические предпочтения?

 Р: Она не переборет, она переборола и перебарывает в любом случае. Просто там, где есть возможность при прочих равных условиях, тогда будет вот так. А если у тебя есть квалифицированный человек, хоть да он негр будет - не важно будет. Вот это важно - прибыль-прибыль.

 [менеджер, бурят, 36 лет]

 Сегодня, если ты находишься в конкурентной среде, то ты как руководитель не позволишь себе некомпетентного работника. Если раньше можно было там родственника, всех устроить - знакомых, близких, - то сегодня тебе просто конъюнктура рынка не позволяет этого делать... Правильнее говорить о управленческой бизнес-подготовленности, об эффективности бизнеса. Вот в отношении бизнеса стоит оперировать вот такими вещами и оценками - эффективность бизнеса...

 [бизнесмен, бурят, 42 года]

Таким образом, рынок и конкурентная среда диктуют предпринимателям свои условия, которые заставляют отказываться от привычных традиционалистски ориентированных моделей поведения и склоняют переходить на полностью рационализированные в западном стиле стратегии управления бизнесом. Однако утверждать, что со временем этничность будет полностью исключена из бизнес-практик пожалуй нельзя. Если исходить из того, что «клановость выступает одной из доминант бурятской этничности» [Бурятская этничность..., 2006, с.209], а «родо-земляческая солидарность сегодня - это не только и не столько проявление примордиального единства, сколько особая форма корпоративности, вполне вписывающаяся в контекст модернизирующегося общества, хотя имеющая, действительно, традиционный дизайн» [там же, с.210], тогда с уверенностью можно предполагать, что в определенных сегментах рынка этнический фактор будет продолжать сохранять свою актуальность, поскольку он останется довольно функциональным. Во всяком случае, имеющийся эмпирический материал недвусмысленно свидетельствует о том, что этничность остается и будет оставаться одним из способов экономической рационализации, в одних случаях выступая как вполне самодостаточная стратегия экономического поведения, в других - как тесно вплетенный в мотивационный комплекс принятия экономических решений элемент, либо как культурный контекст, имплицитно воздействующий на (социально)экономические практики хозяйствующих субъектов.


Эта страница отредактирована пользователем admin в 2012/12/27 15:05:58.